В творческое море долгожданной премьеры «Мастерской» – спектакля «Пегий пёс, бегущий краем моря. Возвращение к отцу» – с головой погрузился журналист, культурный обозреватель Андрей Большаков.

Премьера театра для детей и молодёжи «Мастерская» начинается не с рассказа и даже не с персонажа. Сначала появляется море. В творческое море долгожданной премьеры «Мастерской» – спектакля «Пегий пёс, бегущий краем моря. Возвращение к отцу» – с головой погрузился журналист, культурный обозреватель Андрей Большаков.

Пегий пёс: возвращение к отцу

Море слышно раньше, чем становится понятно, кто перед нами. Пространство сцены постепенно собирается вокруг лодки, деревянных лестниц, света и движущихся в хаосе человеческих и нечеловеческих фигур.

Море не изображают буквально – оно возникает из пластики, звука, света, видеоряда, из постоянного ощущения качающейся под ногами поверхности. Оно не фон для истории Кириска, а её полноправный и мощный, даже родовой участник.

НИКАКИХ ПЕРЕСКАЗОВ

Даниил Филиппович, выступивший режиссёром, автором инсценировки и сценографии, обращается к повести Чингиза Айтматова «Пегий пёс, бегущий краем моря», но не пересказывает её слово в слово. В центре постановки – не столько мальчик, отправившийся в море вместе со взрослыми охотниками, сколько взрослый человек, который спустя много лет возвращается к тому событию и пытается понять, что именно произошло с ним тогда.

Степан Белькот и Владимир Губанов играют Кириска в двух возрастах, но их дуэт устроен сложнее обычного театрального приёма с ребёнком и его взрослой версией. Белькот словно существует внутри будущего. Его Кириск ещё не знает, что с ним произойдёт, и поэтому открыт каждому впечатлению. Губанов уверенно играет человека, который знает слишком много и одновременно не понимает главного – как жить с тем, что когда-то случилось. А случилось страшное и не поправимое.

Между ними возникает разговор двух состояний одной насыщенной жизни. Взрослый Кириск словно внимательно наблюдает за мальчиком, которым был, и пытается услышать в нём себя прежнего. Поэтому память в спектакле не выстроена последовательно. Она возвращает эпизоды, как вспышки, меняет их порядок, заставляет умерших снова появляться рядом с живыми. Прошлое здесь не архив, а действующее активное пространство.

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО ИНИЦИАЦИЯ

Так спектакль серьезно смещает привычный смысл истории об инициации. Более того, взламывает стереотипы. Ведь в классическом сюжете мальчик проходит испытание и возвращается мужчиной. Он должен доказать свою способность выдержать страх, принять ответственность, действовать в опасности. После этого испытание считается завершённым. Филиппович интересуется тем, что происходит потом.

Что вообще означает стать взрослым? Достаточно ли пройти испытание? Можно ли считать инициацию законченной, если человек научился выживать, но так и не научился говорить о пережитом?

Да, Кириск выдержал. Да, он вернулся с моря. Да, он стал мужем, отцом, человеком, на которого можно опереться. Но именно эта способность выдерживать постепенно превращается в его внутреннюю ловушку. В спектакле звучит мысль о человеке, который слишком хорошо освоил роль сильного и однажды перестал понимать, где заканчивается роль и начинается он сам.

ПРО ОТЦА

Леонид Боровиков играет отца Кириска без попытки превратить его в бронзовую фигуру. В детском сознании отец почти всегда больше самого себя. Пока он рядом, мир кажется устроенным, а опасность – преодолимой. Но взрослая память постепенно снимает этот защитный слой. Отец оказывается человеком, которому оказывается тоже страшно.

Это особенно важно для спектакля об инициации. Чтобы стать взрослым, ребёнку в какой-то момент приходится перестать видеть в отце исключительно силу. Нужно обнаружить в нём человека – со страхом, сомнениями, слабостью, невозможностью всё предусмотреть и всех защитить.

Поэтому возвращение к отцу оказывается одновременно возвращением к собственной уязвимости. Взрослый Кириск словно получает возможность наконец увидеть то, чего не мог увидеть мальчиком: отец не был непобедимым. Он просто делал то, что должен был делать, пока рядом был сын.

И здесь тема мужской инициации становится глубже традиционного перехода от детства к взрослости. Речь уже не только о том, чтобы научиться действовать. Как жить!? Речь о том, чтобы однажды наконец-то разрешить себе понять цену собственной выдержки.

МОРЕ

При этом «Пегий пёс» не превращается в спектакль, который использует Айтматова только как повод для семейной психологии. Море остаётся его огромной физической и драматургической силой.

Пластика Вадима Дубовика превращает почти весь ансамбль в единый организм. Люди движутся как волна, собираются в массу, расходятся, меняют направление. Возникают шторм, стая, течение, опасность. Человеческое тело становится частью стихии, а пространство лодки – постоянно меняющейся системой координат.

Сценография Филипповича поддерживает этот принцип. Лодка занимает значительную часть сцены, вокруг неё вырастают деревянные лестницы, связывающие разные уровни пространства. По ним персонажи словно перемещаются между настоящим и памятью. Прозрачные плащи героев прошлого ловят свет и делают фигуры почти бесплотными. Они то проявляются, то исчезают, оставаясь где-то между человеком и воспоминанием.

Особенно выразительно работает свет. Во время охоты пространство резко меняется, задник вспыхивает алым, человеческие силуэты и силуэты животных оказываются в контражуре. Сцена приобретает почти графическую жёсткость. Охота перестаёт быть просто испытанием мальчика. В ней появляется вопрос о цене жизни и о том, что происходит с человеком, когда он впервые получает власть над чужой смертью.

ПРО ЖЕНЩИНУ

Рядом с ним часто находится верная жена. В исполнении спектакля это не просто бытовой персонаж, который нужен для контраста с погружённым в прошлое героем. Она настойчиво возвращает Кириска в настоящее – в дом, семью, жизнь, которая продолжается независимо от его внутреннего разговора с мёртвыми. Её присутствие напоминает: память может быть бесконечной, но человек всё равно существует здесь и сейчас.

Именно поэтому линия жены важна ещё и как противовес мужской герметичности. Пока Кириск молчит и возвращается в прошлое, она пытается достучаться до человека, который физически находится рядом, но эмоционально давно отсутствует. То самое одиночество вдвоем.

Спектакль сознательно отказывается от прямой реконструкции событий. Здесь можно увидеть мальчика рядом со взрослым Кириском, услышать фразу из прошлого как будто впервые, встретить тех, кого уже нет. Такая форма могла бы превратиться в декоративную игру с временными пластами, но в большинстве сцен она оправдана самой природой человеческой памяти.

ЛУЧШЕ ПАУЗА, ЧЕМ СЛОВО!

Однако справедливо заметить, что в отдельных эпизодах постановка всё же избыточно проговаривает то, что уже достаточно ясно выражено пластикой или актёрским существованием. Иногда текст даже спешит назвать чувство, которому визуальный язык уже позволил возникнуть. Но сильнейшие сцены работают иначе – они не объясняют травму, страх или утрату, а дают им физически присутствовать на сцене.

Главный парадокс постановки в том, что инициация когда-то завершилась, но её последствия не закончились. Человек может стать взрослым внешне и продолжать годами жить внутри одного непрожитого события.

И в этом «Пегий пёс» оказывается спектаклем не только о мальчике, отце и море. Это история о том, что взросление иногда продолжается спустя десятилетия после первого испытания. О том, что мужество может заключаться не только в способности выдержать шторм, охоту или потерю, но и в готовности наконец признать: когда-то тебе было страшно.
Андрей Большаков
Автор: Андрей Большаков
Опубликовано: 26.09.2026, 18:05
#ВсеВСамаре #ВсеВТеатре